Борьба у нас не против крови и плоти, но... против злых духов на небесах.
Послание к Ефесянам св. ап. Павла, 6:12.
Главная Братство Наши доклады О памяти смертной

О памяти смертной

E-mail Печать

               alt                                                            

Сергей Кошелев, г. Москва 

Темой моего сообщения является «память смертная», или по-русски «память о смерти», не только в смысле христианской философии отношения к смерти вообще, но и в смысле конкретного аскетического делания, позволяющего человеку приближаться к Богу и быть в единстве с Ним.

Существуют разные мнения по поводу того, насколько это делание вообще необходимо для христианина, а также насколько оно эффективно и подъемлемо для верующих в наше время.

Сначала несколько слов о христианском отношении к смерти вообще. Как отмечает Н. Бердяев в статье «Проблема человека», смерть сама по себе есть, конечно, величайшее зло, с которым человек разумный никогда не может примириться, как не может примириться и Бог – она есть Его самый «последний враг» и противник. Но благодаря Божьему промыслу смерть является для человека и средством спасения. В самом деле, после грехопадения Адам и Ева были изгнаны из рая, чтобы не вкусить от древа жизни и не увековечить тем самым свое греховное состояние. (Если бы этого не произошло, то они уподобились бы бесам, которые, будучи бессмертными, не могут смиряться перед Богом). Таким образом, смерть, как и память о ней, оказались с самого начала средством спасения, дающим человеку подсекать в себе корень греха – гордость и самодостаточность.

В книгах Ветхого Завета памяти смертной уделяется большое внимание, она помогает человеку разочароваться во временной жизни с тем, чтобы взыскать Божьей правды и обратиться к жизни вечной. Таково, например, основное содержание книги Экклезиаст. То, что памятовать о смерти в повседневной жизни полезно, видно из псалмов. Например, в 38-м псалме праведник взывает:

Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой.

Вот, Ты дал мне дни, как пяди, и век мой как ничто пред Тобою. Подлинно, совершенная суета – всякий человек живущий.

Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то…

Услышь, Господи, молитву мою и внемли воплю моему; не будь безмолвен к слезам моим, ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои. 

Напротив, грешник не думает о конце своей жизни, но обольщает себя (псалом 48):

В мыслях у них, что домы их вечны, и что жилища их в род и род, и земли свои они называют своими именами.

Но человек в чести не пребудет; он уподобится животным, которые погибают.

Этот путь их есть безумие их, хотя последующие за ними одобряют мнение их.

Как овец, заключат их в преисподнюю; смерть будет пасти их, и наутро праведники будут владычествовать над ними; сила их истощится; могила – жилище их. 

Апокалиптические пророчества в евангелии по своему действию на человека подобны действию памяти смертной. Ожидание конца света и прихода Христа во славе преобладает в ранней церкви, но потом постепенно замещается на память смертную. В период гонений о смерти христианам постоянно напоминали общество и государство. С началом Константиновского периода такое напоминание слабеет. В жизнь христианина все больше входит суета, поэтому память смертная как аскетическое упражнение оказывается особенно актуальным с Константиновского периода и до нашего времени.

С самого начала возникновения монашеского движения в этом делании упражнялись столпы монашества, такие как основатель монашества Антоний Великий, родоначальник киновийного монашества Пахомий Великий, преп. Феодор Студит и множество известных святых отцов.

У Серафима Саровского в келье стоял гроб, где он спал, сидел и читал Евангелие.

Один из афонских монахов конца XX века, о. Паисий, называет память о смерти четвертым видом трезвения (в разделе книги: «выписки из Добротолюбия»). 

 Как пишет в своей книге «Путь отцов» Сергей Фудель, «наше духовное бессилие, конечно, наполовину нами воображается для оправдания нашего бездействия. Что-то мы все-таки можем, но очень этого не хотим. Мы не хотим не только памяти Божьей, но и памяти смерти. “Все чувства телесные сопротивляются вере…” – говорит блаж. Диадох (Д3,35)».

Однако «Искреннее и безусловное принятие Евангелия есть неизбежно нарушение привычных и спокойных представлений о жизни, так как Евангелие обнимает не только жизнь временную, но и жизнь вечную, между которыми лежит страшная для нас смерть. Божественный покой Евангелия достигается через великое беспокойство души о том, чтобы этого покоя достигнуть. Вот почему отцы настойчиво учат памяти смертной. Смерть – врата к Богу. [Поэтому] христианская память о ней есть уже память о Боге, внедрение в человека страха Божия. Мы – религиозные люди – очень боимся, не любим мысли о смерти, хотя сами нередко наблюдали, что как только слова или мысль о смерти возникнут, лицо человека делается серьезней и в нем возникает, хоть на минуту, желание жить как-то духовно по-другому, тоска по какой-то неведомой или потерянной правде.

Ничего нет страшнее памяти смертной и дивнее памяти Божией; та вселяет спасительную печаль, а эта исполняет духовным веселием» (преп. Илия пресв. Д3, 432). «Спасительная печаль» – это Божественное беспокойство души. Нет иных врат к Богу. Если мы этого не поймем духовным трудом, то не сможем принять христианства. Для христианина память о смерти есть надежда на бессмертие.

 «Будем, если можно, непрестанно памятовать о смерти, – говорит преп. Исихий Иерусалимский, – ибо от этого памятования рождается в нас отложение всех забот и сует, хранение ума и непрестанная молитва, беспристрастие к телу и омерзение ко греху…» (Д2, 192).

«Спасительная печаль» потому и спасительная, что вместо угнетающего действия она рождает живое духовное дело. Печаль ради Бога производит неизменное покаяние ко спасению, а печаль мирская производит смерть (2 Кор 7:10). Она потому и спасительна, что внутри ее радость… Дела земные не оставляются, но все ставится на свое место. Оставляя испуганную многозаботливость и нервную суету, человек обретает поступь вечного существа. Он в тревоге за свою вечность, он начинает слышать иные миры, и на его голову, утомленную зрелищем земного тления, веет воздухом освобождения…[] Через память о смерти душа внимает бессмертию».

Противостоит памяти смертной смехотворство и рассеяние ума. 

Заключение 

Память о смерти как аскетическое делание, то есть усилие ума и воли, может состоять:

1. из размышлений

– об ограниченности жизни;

– о господстве закона случайности, энтропии и смерти во всем, что не принадлежит Богу;

– о том, что можно сделать хорошего или плохого в оставшееся время;

– об ответе перед Богом за все сделанное (здесь связь между памятью о смерти и памяти о Боге).

2. из чувств

а) негативных,

– связанных с личным опытом смерти (свои болезни, зрелище страданий и смерти близких людей) – это все вызывает отвращение к чувственным удовольствиям;

– связанных с описанием ада (в Евангелии и предании церкви);

б) положительных – благодарность Богу за дарованное время и силы. 

Однако настоящая, мистическая память о смерти, связанная с качественным изменением сердца, есть благодатный дар, который можно получить в молитве – прошения о даровании памяти смертной включены в обычное молитвенное правило.

Так, в молитве Иоанна Златоуста из вечернего правила есть два прошения, относящиеся к смертной памяти: «Господи, дай мне память о смерти и слезы и умиление». 

Тема памяти смертной часто отражается в надгробных эпитафиях.

Эпитафия на могиле Исаака Ньютона:

«Здесь покоится сэр Исаак Ньютон, дворянин, который почти божественным разумом первый доказал с факелом математики движение планет, пути комет и приливы океанов.

Он исследовал различие световых лучей и появляющиеся при этом различные свойства цветов, чего ранее никто не подозревал. Прилежный, мудрый и верный истолкователь природы, древности и св. Писания, он утверждал своей философией величие всемогущего Бога, а нравом выражал евангельскую простоту. Пусть смертные радуются, что существовало такое украшение рода человеческого. Родился 25 декабря 1642 г., скончался 20 марта 1727 г». 

Эпитафия на могиле Анри Ампера:

«Наконец счастлив»  

Надпись на могиле духовного философа Григория Сковороды (XVIII век):

«Мир ловил меня, но не поймал». 

Надпись на могиле Андрея Тарковского на Русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в Париже:

«Человеку, который увидел ангела». 

Литература

1.      Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. В русском переводе с приложениями. 4-е издание. Брюссель. Изд-во «Жизнь с Богом», 1989.

2.      Бердяев Н. Проблема человека. // Православная община. 1996. №36. С. 61–62.

3.      Добротолюбие : в 5 т. М. : Сибирская благозвонница, 2010.

4.      Игнатий Брянчанинов, свт. Приношение современному монашеству. М., 2009.

5.      Софроний Сахаров, архим. Старец Силуан. М. : Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2005.

6.      Фудель С. Путем отцов. М., 1997.



 
Интересная статья? Поделись ей с другими:

Комментарии   

 
#1 Тамара 15.02.2012 13:35
Дорогой Сергей! Замечательный доклад! Особенно примеры про эпитафии. Такое узнаешь про Исаака Ньютона, что и в голову не могло прийти. Оказывается, он "прилежный, мудрый и верный истолкователь природы, древности и Св. писания... нравом выражавший евангельскую простоту". А вот эта - об Анри Ампере: «Наконец счастлив» - заставляет задуматься о собственной эпитафии. Нет, я не собираюсь просить, чтобы написали что-либо подобное на моей могиле (в свое время), просто хочется испытывать это счастье еще при жизни - как преизобилующую благодать Святого Духа, побеждающую "закон случайности, энтропии и смерти". Такое счастье в Боге может дать "живое духовное дело", направленное не на себя. Как думаете? Тамара Тябут
Цитировать
 
 
#2 Игумен Димитрий 05.03.2012 11:05
Доклад интересный, а заключение - просто и ясно обозначает те пункты, на которые можно обращать внимание в повседневной жизни для практического приобщения к этой памяти.
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить