Борьба у нас не против крови и плоти, но... против злых духов на небесах.
Послание к Ефесянам св. ап. Павла, 6:12.
Главная Зависимости Библиотека о зависимостях Письма С.А. Рачинскаго къ духовному юношеству о трезвости.

Письма С.А. Рачинскаго къ духовному юношеству о трезвости.

E-mail Печать

* * *

VIII.

Любезный N.

Недавно, один из талантливых французских писателей молодого поколения, Анатоль Франс, в изящном рассказе обработал житие преподобной Таисии (Чет. Мин. Окт. 8-го). Рассказ имел успех, хотя в нем сильно искажен дух древнего сказания. Достойно замечания то обстоятельство, что автор выбрал для обработки именно житие Таисии, а не помещенное под тем же числом, несравненно более содержательное, житие преподобной Пелагии.

Замечательно это житие, во-первых, тем, что в нем, очевидно, дошло до нас не записанное предание, а показание очевидца. Но еще замечательнее оно по глубине своего внутреннего смысла.

Святой епископ случайно встречается с блистательною гетерою и поражен ее несравненною красотою, гармоническим изяществом ее наряда, движений и речей. Ему приходит на мысль, как много искусства, любви и стараний употреблено на усовершенствование этой плотской, соблазнительной красоты; как мало есть христиан, прилагающих таковое же старание к усовершению своей красоты внутренней, духовной. Под этим впечатлением он произносит в церкви вдохновенное слово о красоте духовной – и гетера, потрясенная, побежденная, падает к его ногам и требует крещения.

Согласитесь, что еще более, чем святой епископ Нон, имеем повод мы, современные христиане, быть недовольными собою за свою неряшливость в деле возвышения себя до красоты духовной – в виду того утонченного изящества, до которого доходит современный культ плоти и ее похотей. Не знаю, как Вы, но я в этом отношении очень недоволен собою...

И вот – начал я с самого малого, с самого близкого. Никогда не был я пьяницею. Надеюсь, что не пьяница и Вы. Но ведь этого мало. В осторожном употреблении вина нет никакой красоты духовной. В полном воздержании есть такая красота, ибо оно ободряет других, дает им силу побеждать в себе даже крайнюю неумеренность, застарелую привычку к спиртным напиткам. Это я испытал на опыте. Пока я держался умеренности, все мои речи оставались гласом вопиющего в пустыне. Все со мной соглашались, никто не исправлялся. С тех пор, как я дал и исполняю обет трезвости, за мною пошли тысячи. Как мне не побуждать, не умолять каждого из Вас последовать моему примеру? Если мирянин, сельский учитель, затерянный в безвестной глуши, таким путем собрал около себя столько союзников, возбудил отголоски во всех уголках России, чего не могли бы достигнуть Вы, призванный проповедовать слово Божие на местах самых видных, призванный наставлять сотни и тысячи будущих пастырей? Подумайте об этом, и помогите: затмите мою ничтожную, одиночную деятельность дружною проповедью словом и делом, во имя Церкви, коей Вы должны быть лучшим украшением!

Да хранит Вас Бог.

* * *

VII.                                                                                                                                                                                                                       22 Декабря

Любезный N.

С легкой руки графа Толстого, у современной молодёжи вошли в моду, и то более на словах, чем на деле, – некоторые, весьма немногие, христианские добродетели. Но Вы, конечно, согласитесь, что в числе их нет одной, которая называется смирением.

Что смирение есть добродетель капитальная, всякому христианину необходимая, об этом, в качестве богослова, Вы со мною спорить не станете. Но едва ли я ошибусь, предполагая, что в качестве юноши Вашего поколения, к этой добродетели Вы не питаете особого влечения, не упражняясь в ней, не испытывали на себе всего того, что она приносит человеку.

Смирение – величайшая сила. Безплодность прекрасных, благородных порывов большинства современных юношей происходит именно от недостатка смирения. Приносить великие жертвы, совершать громкие подвиги приходится редко, и они непосильны людям, не воспитавшим свою волю долгим рядом жертв мелких и темных, но ежедневных, ежечасных. Каждая из них ничтожна, но совокупность их и составляет исполнение долга христианской любви, и придает душе тот тон, при котором возможны и жертвы более великие, подвиги более высокие.

«Не вознесеся сердце мое, ниже вознесостеся очи мои; ниже ходих в великих, ниже в дивных паче мене» – сказал тот, кто победил Голиафа. Зову Вас на брань с врагом несравненно более коварным и сильным, чем неуклюжий Филистимлянин. Как же мне не проповедовать Вам смирение?

Вооружимся же им прежде всего, и начнем с ближайшего, мелкого, обыденного. Что может быть ничтожнее и легче отказа от рюмки водки? Однако же не побрезгуем и этим легким самоограничением. Постоянство в нем, как показывает опыт, приносит ближнему великую пользу. О вреде пьянства, физическом, нравственном, кажется, толковать мне с Вами нет нужды. Избавление ближнего от этого зла уже есть великое благодеяние. Но не есть ли также великое благословение, и для пастырей и для пасомых, возвышение служителей Церкви на степень живых примеров безпорочного жития и христианской любви?

От Вас зависит это возвышение. Помогите!

* * *

VIII.                                                                                                                                                                                                                     22 Декабря

Любезный N.

При огромном большинстве наших сельских школ имеется лишь по одному учителю, учение же продолжается три года, и поэтому ученики распадаются на три класса, которые, приличия ради, принято называть «группами».

Я уже пятнадцать лет учу в сельской школе и заведую десятком других.

При этом я убедился, что заниматься двумя группами зараз – трудно, тремя же – невозможно. Занятие тремя группами зараз есть ложь. Одна из трех неминуемо, при таких условиях, предоставлена сама себе. Итак, при одном учителе, и без того краткое время учения в сельской школе сокращается на одну треть. Три года школьного учения в действительности сводятся к двум.

Иначе обстоит дело там, где священник действительно приходит на помощь учителю. Каждый раз, как батюшка займется с одной из трех групп, учитель имеет возможность заниматься плодотворно с двумя другими.

Но эти благоприятные условия встречаются редко. По большей части священники уклоняются от правильного посещения школы и предоставляют, de facto, преподавание

Закона Божия учителям. Можете себе представить, каково это преподавание, даже, если учитель – человек религиозный и обладает нужными для него знаниями. Ведь давая урок по Закону Божию одной группе, учитель сплошь да рядом вынужден диктовать другой, а третью упражнять в счете!

Убедился я также в том, что во всяком приходе, мало-мальски нормальном, священник имеет время посещать школу почти ежедневно (либо утром, либо после обеда), ибо в учебный период священники избавлены от хозяйственных трудов.

Что же мешает священникам исполнять самую прямую, самую естественную из своих обязанностей, когда за исполнение ее они притом получают добавочное вознаграждение?

В огромном большинстве случаев ничто иное, как пьянство: нельзя и винить священников за то, что пьяными являться в школу они избегают; да и на другой день после попойки человеку не до учения.

Но есть и священники, которые приходят в школу пьяными, совершенно неспособными давать уроки: кричат, шумят, пугают детей... Не могу выразить Вам всего, что выстрадал я в течение моей школьной деятельности от подобных священников.

Подумайте о бедных детях. Они пришли в школу учиться, конечно, прежде всего, божественному. Но удовлетворить эту жажду божественного учения учителю физически невозможно: ведь он обязан в течение трех кратких зим научить их чтению, русскому и славянскому, каллиграфии, счету, правописанию. Священник же приходит в школу лишь для того, чтобы убедить их, что от священника ничему божественному не научишься. Вот где глубокий, тайный корень всякого отчуждения от церкви, всякого сектантства, всякого раскола.

Кто же может помочь этому горю, кто может предотвратить его в будущем, кроме начальников и наставников духовно-учебных заведений? Но обращаться к ним слишком поздно и поэтому напрасно. Вот почему я обращаюсь ко всем вам, еще не утратившим свою нравственную свободу, к вам, будущим наставникам духовного юношества, обращаюсь к Вам лично, сожалея лишь о том, что не знаю Вас близко, что не могу поэтому говорить с Вами достаточно убедительно, и умоляю Вас: помогите!

* * *

IX.                                                                                                                                                                                                                       22 Декабря

Любезный N.

Одно из величайших сокровищ Православной Церкви – ее богослужение. Разумею не только незыблемый чин и текст его, записанный в наших богослужебных книгах, но также


простой, величавый, высоко-художественный стиль исполнения, выработанный веками, свято хранимый преданием, особенно в хороших наших монастырях. К этой красоте мы привыкли, почти перестали ее замечать. Но она поражает иностранцев. Прочтите, что пишет по этому поводу Леруа-Болиё, далеко не сочувственно относящийся к нашей церкви. Да и каждый из нас присутствуя при богослужении католическом или протестантском не может не оценить громадного преимущества, и в отношении исполнения, богослужения православного.

И что всего более говорит в пользу нашего стиля богослужения, службы наши производят впечатление красоты и величия при средствах самых скромных, даже когда священник служит без диакона, даже когда весь клир состоит из одного человека, – что случается безпрестанно, при столь обыкновенном в наших селах минимальном причте.

Но, само собой разумеется, что при этом необходимо, чтобы этот единственный чтец и певец был исправен, чтобы он читал внятно и пел прилично. Но часто ли это бывает? Увы, если между священниками пьянство есть явление заурядное, то между причетниками трезвость есть исключение. Отсюда голоса, неспособные к внятному чтению и способные только к пению невыносимому. Отсюда неряшливость в пении и чтении, доходящая до безобразия. Отсюда, наконец, весьма часто полная невозможность для священника совершать божественную службу.

Распутная жизнь, нравственное огрубение наших причетников до того уронило их, в сущности, столь почтенную, в большинстве случаев безбедную должность, что во многих епархиях на ней исключительно остаются отброски духовного сословия, пьяницы безнадежные, коих плодят в таком ужасающем количестве наши духовно-учебные заведения.

Исправление таких несчастных трудно: в моей практике оно удавалось только при священнике, абсолютно трезвом. Гораздо легче предотвращение зла, которое не в руках моих и подобных мне проповедников трезвости, а в ваших, ибо корень зла в духовно­учебных заведениях, начиная с духовных училищ.

Ради сокровища, вверенного нам веками, ради миллионов, не имеющих иной духовной пищи, как наше дивное, неисчерпаемо-богатое поучениями и красотами богослужение – помогите!


Любезный N.

За последние 5, 6 лет духовное начальство энергически работает над подъемом учительной деятельности нашего духовенства. Постоянно напоминается ему о необходимости церковной проповеди; непрестанно побуждается оно к ведению внебогослужебных собеседований.

Иные формы пастырского учительства предписаны быть не могут. Но эти иные формы несравненно важнее предписанных.

Сельские церкви наши, даже когда они полны, вмещают лишь незначительную долю своих прихожан; отсутствуют из них именно те, коим всего нужнее пастырские поучения. Уровень знаний большинства прихожан столь низок, что самая простая церковная проповедь им непонятна. Понимают ее лишь те из них, которые прошли через добрую начальную школу. Внебогослужебные собеседования в огромном большинстве сельских приходов средней и северной России – просто невозможны, ибо расстояния не позволяют приходить в церковь более одного раза в день. В этот же один раз – всенощная, обедня, различные требы поглощают до шести часов подряд, после коих и священнику и молящимся необходимы пища и отдых.

Но ведь каждый священник в течение года десятки раз посещает каждый из домов своего прихода для служб и треб, по делам хозяйственным. Во всяком доме предлагают ему водку. Если в первом он выпьет рюмку, весь смысл его объезда погиб. Ибо это обязывает его выпить рюмку и во втором, в третьем же доме всякий назидательный разговор становится невозможным, а в десятый – священник уже вносит неминуемый соблазн.

Не верьте тем лицемерам, которые говорят и печатают, будто крестьяне оскорбляются отказом священника от рюмки водки. Оскорбиться они могут разве предпочтением одного дома другим..

О, если бы вы знали, с какою радостию, с какою любовию, с каким благоговением встречается людьми простыми священник совершенно трезвый, произносящий в каждом доме слово назидания, самое неизбежное, самое простое – столь простое, что он не решился бы его произнести в церкви! Ведь не в составлении мудреных речей сказывается благодать учительства, присущая священству, а в том неотразимом действии, которое производит всякое искреннее слово назидания, сказанное священником! И лишь этими простыми, искренними беседами может научиться священник произносить и в церкви слова, доходящие до всех сердец!

Вот что внушайте будущим питомцам Вашим. Вот что важнее всех ваших риторик и гомилетик. И, прежде всего, ради Христа, научите их трезвости, которая одна дает


возможность, постоянно, благовременне и безвременне, – назидать ближнего. Научить же трезвости детей и юношей так легко! Стоит только быть трезвым самому и искренно полюбить детей, которых поручит Вам Бог! – Да сохранит же Он Вас трезвым и добрым, ради будущего Вашего служения!

* * *

XIII.                                                                                                                                                                                                                      22 Декабря

Любезный N.

Когда я говорю о пьянстве духовенства, многие возражают мне, что я преувеличиваю, что зло не так велико, как оно мне кажется, и что я напрасно так настойчиво указываю на порок, составляющий явление исключительное.

Трудно ответить на это возражение точными статистическими данными, по самому свойству этого порока, проявляющегося во всех возможных степенях: между умеренностию и пьянством нет определенных границ. Могу только сообщить Вам о результатах моего личного опыта в течение пятнадцати лет, всецело посвященных школьному делу.

Все школы, основанные мною, устроены при церквах и имеют характер церковный. Не располагая значительными денежными средствами и имея на руках школу, в которой учу сам, я вынужден ограничить мою деятельность кругом небольшим и определенным, а именно нашим благочинническим округом, заключающим в себе 13 приходов. При каждой из церквей этих приходов устроена школа, при одной даже две (для мальчиков и для девочек). Само собой разумеется, что устройство этих школ и руководство ими привело меня к самому близкому знакомству с местными священниками.

Вот некоторые из явлений, коих я был свидетелем в течение этих пятнадцати лет:

Отец N. N. был удален из своего прихода за укушение, в пьяном виде, одного из своих прихожан.

Отец N. N. был, по должном наказании, переведен в другой приход за пляску в кабаке и произнесении в церкви непечатных ругательств.

Отец N. N. умер от падения с лестницы во время драки с распутной женщиною. (Священник, говоривший слово на его отпевании, не мог прибрать иного текста, как: не судите, да не судимы будете).

Отец N. N. человек очень старый, в сущности добрый, но постоянно пьянствующий, в пьяном виде (даже в облачении!) приставал к женщинам (я был этому свидетелем!). Посещая школы (он был над ними наблюдателем), он заставлял учеников писать на школьной доске разные сальности. Переведен в другой приход.

Отец N. N., доныне священствующий, допился до того, что редко служит, и уже не раз с ним во время литургии делались припадки, заставляющие его прерывать начатое служение.

Вы видите – я привожу только случаи вопиющие. Умалчиваю о соблазнах менее крупных, но безпрестанно повторяющихся, умалчиваю о том, что творят причетники. Но должен добавить, что все сказанное мною бледнеет перед тем, что творится в ближайшем нашем соседстве, в епархии Тверской.

Все это ужасно, обо всем этом писать больно и стыдно. Но ведь пишу я не для печати, не для разглашения. Обо всем этом пишу лично Вам, потому что Вы можете, потому что Вы обязаны предотвратить подобные ужасы в будущем.

Неужели и в XX-ом веке будет возможен скорбный лист, подобный тому, который посылаю Вам ныне? Да не будет!

Но помните, что все эти безобразия, от коих краснеет бумага, на которой я пишу, могут и должны повторяться, пока наставники духовного юношества не станут для них примером добрых нравов, пока не перестанут лишать себя своею невоздержанностию всякого нравственного авторитета над своими питомцами; пока они не перестанут прививать им своим примером именно пьянство – единственный источник перечисленных мною ужасов, без пьянства в духовном сане немыслимых.

Итак, да поможет Вам Бог сделать эти ужасы для будущих питомцев Ваших – невозможн ыми.

* * *

XIV.                                                                                                                                                                                                                     23 Декабря

Любезный N.

Духовные Академии не только рассадники наставников и учителей будущего учащегося юношества духовного сословия. Прежде всего, призваны они воспитать цвет будущего нашего духовенства, белого и черного.

Быть может, Вы не имеете ни малейшего желания вступить в ряды последнего. Быть может, и никто из Ваших товарищей не помышляет ныне о монашестве. И, однако же, можно сказать с уверенностью, что некоторые из вас монахами будут, и ныне невозможно угадать, будете ли Вы лично в их числе, или нет. Дело в том, что жизнь гораздо чаще, чем Вы думаете, приводит к желанию отречься от ее суеты, и что в Вашем воспитании есть элементы, предрасполагающие к такому ограничению, ныне для Вас, вероятно, преждевременному. Далее многие из вас примут священство. Принятие же священства – этого никогда не следует забывать – есть обет, на случай вдовства, фактического монашества. Цвет нашего монашества – вся наша высшая духовная иерархия, вышла и впредь будет выходить из наших Академий. Множество из самых выдающихся наших иерархов были приведены к монашеству не призванием, сложившимся с юных лет, а перстом Божиим, путем вдовства.

Веду я эту речь к тому, чтобы напомнить Вам, что от духа, нравственного строя наших Академий зависит не только будущность нашего белого духовенства, но и будущность нашего монашества, наших монастырей.

Современные монастыри не пользуются сочувствием нашей молодежи, учащейся в Семинариях и Академиях. Но это, конечно, не мешает Вам сознавать громадное значение этих монастырей в прошлом и возможность столь же громадного их значения в будущем. Не можете Вы отрицать и в настоящем великого значения таких обителей, каковы Валаам и Оптина пустынь.

Таких монастырей очень мало. Число же монастырей заурядных значительно и ежегодно увеличивается.

Не приходило ли Вам на мысль, какая громадная дремлющая сила – эти монастыри, рассыпанные по всей России, и ныне, при всем своем несовершенстве, неотразимо привлекающие сердца одною красотою своего богослужения да нравственною высотою немногих истинных иноков? Не задумывались ли Вы над тем, как должна возрасти эта сила в самом ближайшем будущем, когда русский народ будет поголовно грамотным, следовательно, не будет и безграмотных монахов?

Одиночная деятельность о. Никона, того скромного монаха Сергиевой Лавры, который написал около 600 «Троицких Листков» и распространил их в количестве сорока миллионов, есть лишь слабый образчик той коллективной просветительской деятельности, которая предстоит нашим монастырям.

Но думаете ли Вы, чтобы такая деятельность была бы возможна без нравственного подъема и очищения нашей монастырской жизни? Думаете ли Вы, чтобы русский народ продолжал стремиться к нашим обителям, когда Евангелие будет во всех руках, если на этих обителях не почиет отблеск евангельской чистоты? Полагаете ли Вы, что такое возрождение наших монастырей, настоятельно необходимое, может совершиться помимо самых образованных, самых сознательных представителей монашества, которые могут выйти только из Вашей среды.

Блюдите, возвышайте нравственный строй этой драгоценной среды, чтобы могли в ней зарождаться и крепнуть монахи истинные, а не монахи карьеристы. Эти истинные монахи – цвет нашей Церкви, соль нашей земли. Только с умножением их умножаются и обители, подобные Оптиной пустыни и Валааму. Громадное влияние первой из этих обителей на высшие образованнейшие классы нашего общества Вам известно. Известно ли Вам влияние Валаама на людей более простых и темных? Известно ли Вам, что на Валааме соблюдается абсолютная трезвость, и что этим именно сохраняется то благоухание святыни, коим дышит жизнь скромных монахов этого монастыря? Что значат все наши общества трезвости в сравнении с этим примером, сияющим пред глазами безчисленных богомольцев, из всех краев России! Ибо тут, в художественной цельности является соединение трезвости, целомудрия, трудолюбия, смирения, благотворительности, жизнь в Боге и для Бога.

Итак, помните, что всякий Ваш нравственный подвиг, всякий Ваш шаг к усовершению нравственному имеет значение, нравственно более широкое и важное, чем личное Ваше преуспеяние духовное. И это относится и к тем из вас, коим, быть может, предстоит поприще самое скромное. Ибо лишь из совокупности личных усилий каждого из вас над самим собою может создаться тот строй и дух академической жизни, который нужен, чтобы воспитать деятелей великих. – Да хранит Вас Бог и укрепит Вас в искании и осуществлении добра!

* * *

XV.                                                                                                                                                                                                                       23 Декабря

Любезный N.

В благословенной Италии, где около каждого дома вьются виноградные лозы, где всякий зажиточный земледелец пьет свое вино – пьянство почти неизвестно. Я провел целую зиму в Риме, не в нынешней шумной столице Италии, а в прежнем, папском Риме, величавом и безмолвном, – и ни разу не встретил на улицах пьяного человека. Причина тому понятна. Виноградное вино – там предмет домашнего производства. Домашнее вино, очень вкусное, содержит столь мало алкоголя, что, принятое в количестве, не обременяющем желудка, оно производит лишь легкое возбуждение, сравнимое скорее с ободряющим действием чая или кофе, чем с одуряющим действием водки, – и сообразно с свойствами этого легкого вина сложились вкусы и привычки населения.

Совсем иное у нас. Чистые виноградные вина в России – предмет высочайшей роскоши. Собственно доступны нам в чистом виде только вина крымские и бессарабские. Но эти вина, действительно чистые, довольно дороги и притом относятся к винам крепким (они занимают средину между винами испанскими и столовыми винами французскими). Что же касается до тех вин, якобы иностранных и виноградных, которые продаются повсюду по ценам до двух рублей за бутылку, то это ничто иное, как водка, разнообразно разбавленная, подслащенная и подкрашенная, к коей подбавлено ради букета лишь малое количество виноградного вина, обыкновенно кавказского. Даже высокие сорта иностранных вин доходят до нас с довольно значительною примесью водки, которая подбавляется не только для прочности, но и для удовлетворения русских вкусов и привычек.

Из этого следует, что громадное большинство русских людей, не только низших, но и средних классов, из спиртных напитков пьет только водку, пьет несомненный яд, в самых малых приемах на человека непривычного действующий вредно и в физическом отношении, и в нравственном, неотразимо расслабляя волю.

Вот почему я настаиваю для людей молодых, находящихся в периоде, в коем слагается и крепнет воля, на абсолютной трезвости. Вот почему я предлагаю срочные обеты трезвости, периодически возобновляемые: за человеком для того, чтобы окрепла его воля, должна быть оставлена разумная мера свободы. Вполне допускаю возможность умеренного, безвредного употребления спиртных напитков: примеры его у всех на глазах. Но отрицаю эту возможность для людей, с волею не окрепшею, с характером не сложившимся. Они не в силах противостоять расслабляющему действию первой рюмки вина; за этою первою рюмкою всегда может последовать вторая, третья и десятая. Опасность эта уменьшается с годами, с нравственным ростом человека. Но она никогда не исчезает вполне. Вот почему считаю полное воздержание делом благим и для людей взрослых и зрелых, особенно для тех, которые призваны руководить другими, воспитывать их и назидать, т.е. для учителей, для духовенства, для родителей. До этого убеждения довела меня долгая педагогическая деятельность, долгое общение с учителями и священниками, долгая жизнь, протекшая в самых разнообразных общественных сферах. Могу ли не поделиться этим убеждением с Вами, будущим пастырем и учителем?

Итак, прочтите терпеливо мои безсвязные писания. С Вами говорит человек, от души желающий Вам добра.



 
Интересная статья? Поделись ей с другими:

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить